Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

наспех. А вскоре и совсем умолк Гришка. Сколько ни писала Маруся, ответа не получала. Почему? Что могло случиться? Маруся не понимала. И вдруг в один из дней все прояснилось. Получила она письмо в чистеньком конвертике, надписанном аккуратным женским почерком. Какая-то хохлушка просила, чтобы Маруся больше не писала Гришке. Они любят друг друга и никогда не расстанутся.

Мужики потянулись в город. Устраивались кто куда: те в промкомбинат пильщиками, те грузчиками.

На деревне пели песню:

Бабы сеют, бабы пашут,

Бабы землю боронят.

Мужики сидят в правленье

И про девок говорят.

Дед Петруха, знакомый Ефима, развозил в городе хлеб по магазинам. Он устроил Ефима конюхом в райпотребсоюз. И очень понравилось Ефиму на новом месте. В райпотребсоюзе были две кобылы. Одна рабочая — толстобокая, другая — поджарая, игривая: на ней директор ездил по району.

Утречком Ефим сгоняет кобыл на базарную площадь, напоит их там. Пригонит назад, привяжет к телеге, а сам чистит стойло. Засыплет овса и сена заложит в ясли свежего и, ежели ехать никуда не нужно, примется чинить упряжь. Хоть и цела упряжь — подшивал. В безделье его никогда никто не видел. И это отметил сам директор Аркадий Павлович. Аркадий Павлович уволил предыдущего конюха за то, что тот любил спать чуть ли не под ногами лошадей и к тому же украл перед самым праздником мешок овса. Овес конюх продал на базаре по рублю стакан и три дня был пьян в стельку. В его комнатке при конторе райпотребсоюза Ефим и поселился.

Приходилось много разъезжать по району, но это правилось Ефиму. Главное же, корма для лошадей было вдоволь! Засыпать овса — пожалуйста! Ефим отмыкал кладовую, черпал ведром зерно из большого ящика — и вот тебе и все. Ключи хранились у Ефима. Сена — пожалуйста! Во дворе два стога. Один маленький, початый, другой, размером с хату, — нетронутый, «Вот бы дома так», — размышлял Ефим.

Бывало, скажет Аркадий Павлович:

— Ефим, запрягай Русалку, поедем в Дехтярку.

Ефим тут как тут — минута, и готов. Он уже знал, что из Дехтярки привезут они или муки, или мяса, а то связанного барана. Живых поросят не возили, потому что те визжали. Осенью привозили яблок и груш.

В город возвращались обычно затемно, когда уж и пыль пропадала, и темнота стояла кругом. Приезжали к дому директора, въезжали во двор. Сам Аркадий Павлович кряхтя забирался на воз и подавал на горб Ефиму мешки, а тот таскал их в дом. Умаявшись, выглядев, сколько осталось на возу, Аркадий Павлович говорил, утирая пот со лба:

— Фу! Ну, хватит, Ефим, а это себе вези.

Пока Аркадий Павлович закуривал и сидел, любуясь на звезды, Ефим осматривал оставшееся на возу, морщась, чесал свою костлявую спину и произносил:

— Домой бы, Аркадий Павлович…

Молчание.

— Степановна бы мелочь за меня справила тут. (Степановна была уборщицей в райпотребсоюзе.) А я зараз — завтра к вечеру и буду обратно.

Ефим закуривал и присаживался рядом с директором. Так сидели молча с минуту. Ефим знал, что Аркадий Павлович что-нибудь да спросит.

— Ну, как там у вас в деревне? — действительно спрашивал Аркадий Павлович.

— Да што в деревне… Все по-прежнему…

— Самогон небось гонят?

— Как же, Аркадий Павлович… Только нет такого, чтоб продавали…

— Все равно нельзя, Ефим. Теперь вот положение вышло: каждого, кто будет гнать самогон, строго судить.

Опять молчат. Наконец Ефим, угадав, что Аркадий Павлович сейчас поднимется и уйдет, говорил:

— Так как же, Аркадий Павлович?

— Что такое?

— Съездить бы — я зараз…

— Ну ладно, смотри только — Маньку запрягай.

— Это уж как же иначе, — отвечал быстро Ефим, поправлял упряжь и, что-то ласково бурча кобыле, съезжал со двора.

Утром дожидался Ефим уборщицу Степановну, наказывал ей, чтобы она в обед и вечером напоила кобылу и засыпала овса в ясли.

Распорядившись, Ефим бежал к себе в комнату, выносил оттуда чувал; тужась, укладывал его на дно телеги, прикрывал сенцом, сам усаживался сверху, трогал вожжи и напоследок бодро спрашивал:

— Ну, хозяйка, не забудешь?

— Поезжай, справлюсь. — отвечала уборщица.

— На кобыле поехал, вишь, повез чего-то…

— Да еще деньги получает. Сказывала Филипповна — по четыреста рублей в месяц.

— Весной огород вспахал и себе и Маруське. И в уборку на кобыле приедет.

— Уж куда лучше!

Заехав к себе во двор, Ефим кричал лихо:

— Эй, старая! Принимай гостя!

Филипповна, не спавшая ночь от бессонницы и прикорнувшая только на зорьке, просыпалась, гремела задвижками и, приговаривая:

— Ишь, в рань-то какую, — уходила в хату.

— Рань! Рань! — брюзгливо повторял Ефим, развязывая чувал. Вытягивал из чувала мешочки и сносил их в хату.

В мешочках Филипповна находила овес, муку, печеный хлеб. Все пересматривала, между делом сообщала последние новости и уносила все в кладовую.

Посидев дома, Ефим шел к сестре. Зайдя в хату, он произносил:

— А ну, кто жив?

— Ан ты, Ефим? — спрашивала Платоновна с печки.

— А то кто ж? Гостинца привез… Как ты тут дышишь?

Платоновна свешивала сухие ноги и снова повторяла, шамкая:

— Ан это ты, Ефимушка, приехал?

— Вот тебе на!.. Совсем, видать плоха стала… К доктору поедешь?

Платоновна отвечала:

— Доктора не надо.

— Ну, не надо так не надо. Где ж Маруська?

— Знать, на поле… Председатель ноне сзывал навоз возить…

Посидев, Ефим оставлял на столе узелок с сахаром и уходил. А вечером отправлялся к кому-нибудь из мужиков. Там распивалась поллитровка и шел разговор о жизни.

Нюрка, Марусина подруга, тоже подумывала, как бы попасть в город. Только ей хотелось не так устроиться, как, например, Верка Пузырихина. Верка жила в городе у доктора домработницей. На деревне знали, что ест Верка за одним столом с доктором, что жена доктора уже справила Верке два платья по городскому фасону. Знали, что и деньги платят Верке и та на эти деньги покупает хлеб, сахар и привозит матери.

Нюрка не хотела так устраиваться, потому что со своим норовом все равно не ужилась бы в домработницах. Да и на деревне поговаривали, что, мол, охотно берут в домработницы или еще совсем молодых девчонок, или старух. А Маруся и слышать не хотела про такую работу.

У Пашки в голове немного просветлело, она уже не билась и по деревне не бегала. Работала в колхозе, но тоже была согласна устроиться куда-нибудь на работу в городе. Куда именно — она не знала, во всем надеялась на подруг. Разговаривала она мало, будто боялась своего голоса. И везде и всюду